Лампа стерилизовала все душевные позывы, уничтожив даже самую малую толику любых желаний. Она молчаливым, но ярким укором освещала часть стола, этим отвлекая внимание от остального мира, злорадно отдав его на растерзание тьмы. Я просто физически ощущал, как эта темнота проникает в мою кожу и изъедает ее, превращает мое тело в ледяной кристалл сумасшедшего спокойствия, а мое время - в песок.
Завтра мне стукнет тридцать.
Я ребенок.
И все, что осталось у меня - эта лампа.
А лампа освещала сваленные в кучу компакт-диски, полупустую пачку сигарет, грязную пепельницу. Рядом должен быть стакан и пустая бутылка, - я это отчетливо помню, я ведь еще вчера видел их, хоть и не прикасался ни к бутылке, ни к стакану несколько дней.
Темнота, заботливо выпущенная на волю светом дешевой, потрепанной настольной лампы, поглотила стакан. Бутылку.
Поглотила все.
Я рвано вздохнул. Взял со стола пачку сигарет, зубами достал две, - так получилось; одну из них тут же вернул обратно, - чиркнул зажигалкой, ощущая, что мне нравится хоть так, на секунду, но отогнать тьму от себя.
А тьма, словно подчеркивая мое ничтожество, вероломно отступила только в тот момент, когда я сдался ей, когда убрал палец со ставшей очень горячей педальки подачи газа.
И я понял, осознал, увидел - света для того, чтобы разогнать темноту, хватит и без моей зажигалки. Лампа была достаточно яркой, и темно вокруг не могло быть в принципе; и для меня - загадка, как я смог перепутать всепоглощающую тьму с заносчивым, но безобидным полумраком. В сущности, здесь даже слишком светло.
Я ребенок. Я несносен, несу чушь и не знаю, чего хочу.
Но точно знаю, чего не хочу.
Чтобы мое время превращалось в песок.
*
Я вынимал ключ из замка входной двери, и в этот момент понял, что как раз докурил сигарету. Выяснилось это при затяжке, - табак полностью истлел, а может, просто выпал, и в тисках пальцев остался беспомощный фильтр.
Понадобилось еще несколько минут, чтобы снова открыть дверь, зайти, не разуваясь, в комнату и положить в пепельницу то, что осталось от моей сигареты.
Зачем?
Не знаю. Я ребенок, не забыли?
В прихожей я поглядел в зеркало. Возвращаться - плохая примета, но если перед повторным уходом посмотреться в зеркало, то пронесет.
В тот раз не пронесло.
И теперь эта примета теряет всякий смысл, потому что мне уже все равно. Тем не менее, я смотрюсь в зеркало, каждый раз перед уходом.
Привычка.
Зажигалка снова вспыхнула, кончик сигареты испуганно зажегся коротким пламенем, но тут же успокоился, угас, стал лениво тлеть.
*
На кой ляд меня туда черт понес в два часа ночи - я и сам не знаю. Просто словно кто-то измученно звал, тянул меня туда, на Монастырский остров.
Очень сильно тянул.
*
Удивительно, как много может сказать о человеке содержимое его карманов. Пришлось провести небольшую ревизию своих карманов в такси, когда я уже почти добрался до места, и нужно было расплатиться. А деньги, - как обычно, - куда-то подевались.
Но они точно были, - объяснил я таксисту, и начал выкладывать все из своих карманов в поисках этой бумажной наркоты, возведенной в культ. Таксист молча смотрел, как на свет маленькой лампочки под потолком извлекаются: паспорт, рабочее удостоверение, пачка "Лаки Страйка", зажигалка, пластиковая карточка "Мастеркард", давно разряженный мобильный телефон, зарядить который никак не дойдут руки, небольшой прозрачный пакетик, - похожий на те, в которых продают наркотики в фильмах, - содержащий украшенное причудливым узором кольцо. Его, к слову, уже давно надо было бы отдать хозяину.
В самом остроумно расположенном, - на рукаве, - кармане были только ключи, впрочем, как всегда. В карманах джинсов была мелочь, два медиатора, заметка обо мне, вырезанная из газеты другом и торжественно мне преподнесенная. Да, случай, описанный в ней, и в котором я соответственно поучаствовал, получился очень забавный, если можно так выразиться...
...но выражаться и вспоминать было некогда. Нужно было найти и отдать деньги таксисту.
Денег не было.
Я бросил быстрый взгляд на водителя. На его лице было написано полное понимание мотивов коллег, берущих вперед плату за перевозку бренных тел своих пассажиров.
Я криво улыбнулся водителю. Лицо его приняло угрожающее выражение.
Но они же точно были, - уверил я не столько таксиста, сколько себя, разглядывая лежащую на сиденье кучу сомнительных сокровищ, которая каким-то образом помещалась у меня в карманах. В сотый раз, наверное, засунул руку в правый карман куртки, ожидая в сотый же раз не найти там ничего, кроме высыпавшегося из сигарет табака.
Ожидания меня не обманули.
Денег не было.
В сотый раз их не оказалось и в других карманах.
*
Хорошо, что в здание торгового центра, около которого мы остановились, был встроен банкомат. Потому проблема решилась относительно мирно, - я снял деньги, таксист, качая головой, взял деньги, машина, качая плохо закрепленным задним бампером, увезла таксиста и деньги.
А я остался. Без денег и ничем не качая.
И когда я засунул начавшие замерзать руки в карманы, в правую словно впрыгнула сложенная вчетверо банкнота номиналом в сто гривен.
Я достал ее из кармана и долго - минуты три - смотрел на нее со всех сторон и ракурсов.
Пока не рассмеялся над собой.
От греха подальше я переложил деньги в задний карман джинсов. Там точно никуда не денутся. Ну то есть, - решив не зарекаться, подумал я, - не должны. Кто знает?
Если рассматривать жизнь как глобальную ролевую игру, то приходится признать - игра эта до отвращения линейна. Скорее всего, - по сюжету - мне нужно было попасть в торговый центр этим воскресным очень-очень ранним утром, а попадать я сюда не собирался. Пришлось забросить меня в здание с помощью хитрого сюжетного хода - необходимости расплатиться с таксистом. В планы сценаристов не входил альтернативный вариант расплаты, и в нужный мне момент триггер просто не сработал.
Потому что вшитым в программный код триггерам глубоко плевать на мои "нужные моменты". Для них важны только те "нужные моменты", что рассыпал на моем пути садист-разработчик.
Я фаталист? Наверное.
А скорее всего, мне просто нехрен делать, поэтому я и строю эти причудливые мыслеформы. Зачем меня нужно забрасывать в этот центр? Я здесь встречу свою судьбу навеки? Или сейчас ко мне подойдет искусственно улыбающийся завистливый менеджер в костюме от Гуччи и сообщит, что я выиграл шесть миллионов долларов? Или что? Да ничего. Ничего не случится, потому что я завяз в вязком болоте собственных дней, медленных, безликих, одинаковых дней, и ничего не может статься в принципе такого, что выведет меня из состояния мертвой и расслабленной обреченности. И поэтому я сейчас смотрю на эти громадные песочные часы в витрине, которые оставляют меня один на один со своим привычным и уже родным страхом.
Время - песок.
Мое время - чужой песок.
Как в тот раз.
Черт, ну я же точно помню, что посмотрел тогда перед уходом в зеркало...
*
...кап-кап - капают песчинки на мою одуревшую от жары голову, прикрытую глупой зеленой панамой. Кап-кап. Кажется, я чувствую каждый кристаллик песка, - а это потому, что песок сыпется из Димкиных рук. На остальные песчинки мне плевать. Они мне не интересны.
- Серый! А Серый!
...кап-кап...
- Ну чего там? - мне очень не хочется вылезать из-под панамы.
Потому что мне нравится смотреть сквозь нее на солнце и песок.
- Айда купаться!
Ты хоть высохни, чудо.
Я помню, что сам таким был когда-то. Не успел вылезти из воды, как тут же хочется обратно, а еще веселее - вообще из нее не выходить, пока или не посинеешь, или жабры не вырастут.
- Димка, - я улыбнулся под зеленым щитом, на который продолжали сыпаться песчинки, - погрейся чуток, погоди. Сейчас полезем.
- Ну Серый...
- Через пять минут. Загорай пока.
Загорать эти пять минут Димке, если честно, совсем не обязательно. Меня всегда удивлял этот факт: ну ведь целый день в воде, на берегу его почти не бывает, а загар ровный и сильный. И не сгорает на летнем солнце, ни кремов никаких не надо, ни еще чего...
- Еще чего?! - обиженно вскрикнет Димка, предложи я ему крем для загара.
Да, это чудо зовут Димка. Ему одиннадцать, он худощав и уже не пятиклассник, что он и любит с гордостью повторять. Лично я не вижу тут никакого повода для гордости, особенно если вспомнить оценки в Димкином табеле.
Кап-кап, - продолжают беззлобно издеваться надо мной песчинки из Димкиной ладошки. Я начинаю понимать, что очень скоро они соберутся в толпу и агрессивно, как и положено любой толпе, сомнут мою зеленую крепость, мою последнюю защиту от солнца.
Солнцезащитные очки я забыл дома.
Поэтому тут я велел Димке прекратить. А еще лучше - сгонять мне за сигаретами.
- Ну тебя...
Малыш, кажется, обиделся.
Я со вздохом сел, снял с лица панаму. Солнце тут же пошло в атаку, - мне пришлось сощуриться, склонить голову перед его мощью. Что бы мы не думали и не говорили - но звезды всегда сильнее слабого человека. Особенно солнце.
- Давай деньги, - вздохнул Димка. - Что с тобой делать...
А Димка умел долго смотреть на солнце, не мигая, не отводя взгляда. Наверное оттого, что у самого Димки в глазах всегда играло теплыми лучиками свое грустное, непостижимое солнышко.
*
...Димка, солнышко. Прости меня сейчас за то, что я смею думать о тебе в прошедшем времени, как будто ты исчез, растворился, и о тебе остались только воспоминания...
Двери круглосуточного торгового центра, на которые я продолжал смотреть, потеряли строгость прямых углов, циничное изящество металлопластика растворилось в пелене выступивших на моих глазах слез.
Это нервный срыв? - посетила на удивление холодная, какая-то даже деловая мысль. Если да - то давно пора.
Я поднял голову в небо.
Серое и промозглое небо наложило сегодня пасмурный мораторий на звезды - как и вчера, как и неделю назад.
Чертово небо.
Я до тебя доберусь.
*
...не хочу.
Вспоминать.
Ничего.
Что случилось.
Тогда.
Не хочу...
*
...но все равно помню, как рука Димки, сжатая в кулачок, свесилась с носилок, и из нее сыпался песок, - мой песок, это мой песок, Димка сыпал его для меня, - оставляя ровную и страшную дорожку.
Мне тогда показалось, что Димка как-то растаял, уменьшился, побледнел, а вместе с ним побледнел и окружающий мир, стал тусклым и потерял всякие краски. Когда двери "скорой" с громким стуком закрылись, то солнце зашло за тучи, чтобы там наплакаться вволю, скрывшись от всех.
У меня такой возможности не было. Я смотрел на Димку.
- Серый, - слабым голосом сказал он. Наверное, его никто не услышал, кроме меня. А я никого не слышал, кроме него, - ни мотора, ни суетящихся санитаров, ни сирены, ни хруста, с которым капли дождя ломались о сталь машины. Для меня сейчас не существовало ничего вокруг; никого, кроме Димки.
- Что, чудо? - я постарался улыбнуться.
Да и никогда не существовало...
- А почему сейчас внутри... так тяжело? Это от грехов?
Я просто взял его руку в свою, прижал к щеке.
Все будет хорошо, даже лучше, чем вчера, - уверял я его твердым голосом, иногда подкрепляя слова улыбкой. Нам еще на футбол завтра, помнишь? И белок в парк покормить сходить тоже надо. Да нам с тобой еще столько предстоит...
- Серый...
...и только тут я заметил, что слова не идут из горла, я только сдавленно хриплю, несу какую-то чушь, а еще - навзрыд рыдаю. И не могу отвести взгляд от испуганных черных глазок, - мне кажется, что если отведу, то потеряю эти глазки навсегда.
А еще несколько песчинок, оставшихся на Димкиной ладошке, с озорной истерикой царапают мне щеку. А кажется - сердце.
- Не бросай меня, хорошо? - он всхлипнул. - Больно как...
Я кивнул, похолодев от одной только мысли, что Димку можно бросить. Что можно уйти, безразлично оставить... Нет, это невозможно, это даже нельзя себе предположить. Как можно безразлично оставить, бросить, отречься? Как смог выдержать стыд, не повеситься рядом с Иудой апостол Петр?
Как мог он спокойно жить, отказавшись от самого дорогого, что у него было, как он вообще смог жить, зная, что Ему больно?
Я знаю - Димке больно.
Как я тебя брошу, куда я без тебя... Димка...
*
Набережная тускло, но нарядно сияла светом фонарей. Мелко и нерешительно, словно пугаясь своей бестактности, пошел снег.
Я с громадным трудом собирал мысли и рассудок по крупицам, тяжело и больно склеивал их в своем сознании. Все, успокойся. Ничего не исправить, ничего не изменить, да и что ты можешь изменить? - сказал я себе. Не я ведь виноват, что этот мотоциклист...
Бог с ним, с мотоциклистом. А за сигаретами я, что ли, его послал? - с безжалостным цинизмом напомнил сам себе.
Нет, не ты, - согласился я с собой. - Я послал.
Но это неважно, - ведь не сосчитаешь, сколько раз я отправлял Димку купить мне сигарет.
- Димка, малыш, - говорил я, - сгоняй за сигаретами.
- Давай деньги, - вздыхал Димка. - Что с тобой делать...
- Откуда у меня деньги? - одно время шутил я, округляя глаза.
Но быстро перестал. Потому что однажды Димка, не сказав ни слова, убежал, а вернулся уже с пачкой "красного" "Лаки Страйка". Мне было очень стыдно.
Все равно - это были редкие случаи. Обычно мы всегда ходили куда-либо или зачем-либо только вместе.
Вот в чем моя вина - меня не было рядом тогда, когда я больше всего был нужен рядом.
И с этой виной я живу уже семь лет, и с ней мне жить дальше.
Впрочем, какое там - жить.
Я ж вместе с Димкой умер.
*
Умер. Не хочу ворошить ни свои чувства, ни свое прошлое, а тем более - наводить порядок в настоящем. Ну ничего, бывает. Поэтому сейчас, дорогой Сергей, ставьте свой разум на костыли, - с этой мыслью я закурил сигарету, - и идем дальше, задавливая всплески эмоциональной активности.
На Монастырский остров.
Пешком нужно пройти еще немало. С набережной нужно подняться на пешеходный мост, и убедить охранника, что мне необходимо зайти на территорию острова, а ему необходимо меня туда пустить. Потом - вглубь острова мимо памятника Шевченко, мимо Храма...
И буду там. На месте.
И снова остров закапает талым песком, узнав меня.
А песчинки закопают меня, узнав меня.
Два
Остров моргнул единственным прожектором, освещающим пристань, увидев и узнав. Порывом ветра взъерошил мне волосы, заскрипел ветками деревьев в нетерпении.
Я решительно пошел к мосту, - руки в карманах, в зубах сигарета, недельная небритость. Не люблю бриться, а неухоженная борода мне даже как-то и идет, - так мне кажется.
В будке около шлагбаума хищной птицей сидел охранник. Только что он на моих глазах пропустил на пешеходный мост громыхающую шансоном, - точнее, тем, что сейчас принято называть шансоном, - вишневую "девятку", и теперь - судя по блеску в глазах, различимом даже сквозь стекло, - прикидывал, как бы лучше потратить эти деньги.
Плохо. На ажиотаже он может и не пропустить, понадеявшись на еще кое-какие дармовые гроши, - думал я, не сбавляя шага. А денег у меня - только вот та "сотня" одной купюрой, которую я не отдам.
Не потому что жалко.
Деньги - ничто. Я действительно так считаю.
Просто противно.
- Молодой человек, куда?
Так и есть.
- На остров, - я старался, чтобы мои слова звучали тверже стали, но спокойнее воды.
- Куда на остров, три часа ночи, - охранник сладко и со вкусом зевнул, и меня самого тут же стало клонить в сон. - Не положено.
- Ну начальник, ну я тебя прошу, - я добавил в сталь немного уважительно-просительных ноток. - Надо мне, очень.
Остров снова отозвался порывом ветра и скрипом деревьев. Скрытый ото всех в своем стеклянно-жестяном ящике охранник не отреагировал на просьбу острова.
- Чего тебе в три ночи там делать?
- Поэт я, начальник, - улыбнулся я. - Вдохновения ищу, лирики.
- Поэ-эт?! - у охранника отвисла челюсть. Он поглядел на меня другим, каким-то странным взглядом, видимо, оценивая возможность принадлежности моей персоны к богемной тусовке рифмослагателей. - Поэт... А докажи?
Начиналась моя любимая стадия разговоров - игра с огнем.
- Ну, скажи строчку, я тебе ее срифмую с другой.
Пока охранник скреб затылок, приговаривая "не, ну не знаю", я подкуривал очередную сигарету. Черт, осталось-то всего пять штук, а купить поблизости негде. И возвращаться уже не получится, - он пропустит либо сейчас, либо никогда больше, а добираться до острова вплавь совсем не хотелось. По проводам канатной дороги?
Ну - это на крайний случай.
- Эх, - наконец-то "родил" охранник. - Вот давай к примеру так: "Я любил когда-то девочку мою Марину"...
- ..."и теперь от гонореи кони непременно двину", - не моргнув глазом, ответил я.
Вроде и не смешно ни капли. Я бы не рассмеялся. Я бы разозлился. Более того, я набил бы рожу такому поэту. Но охранник хохотал как умалишенный. Настроение у него явно поднялось, и он, рассудив, что деньги от любителей "шансона" да хорошее настроение от "поэта" - достаточное основание для того, чтобы означенного поэта на остров пропустить.
- Здорово ты, - он отсмеялся, вытер глаза. Затем через секунду пристально поглядел на меня. - Слушай, а не про тебя в газетах недавно писали?
Да, та самая статья. Уже на улицах узнают.
- Наверно про меня, - неопределенно мотнул я головой. - Было дело.
- А-а, ну ясно, - мне почему-то показалось, что охранник сказал это немного растерянно. - Ладно, иди, только чтобы никаких...
- Да само собой, - сказал я, глядя на остров.
Снова налетел порыв ветра.
- Спасибо, начальник, - я смотрел на остров.
*
Подчиненный прибыл.
*
Ночь терзала меня своей призрачной тишиной и рваными ранами на своем теле, сквозь которые струился свет, - то, что называют звездами.
А может, я и правда поэт? - спросил я у острова.
На острове темно. Фонарей нет нигде, только Храм освещается со всех сторон, маяком светит заблудшим душам. Сходить туда, что ли? Может, там помочь хоть кто-то в силах? Ведь все вроде есть в жизни - работа, деньги, квартира, друзьями не обделен, не голодаю. А мира в душе нет.
Молчит остров, не отзывается.
Благослови, батюшка, - я продолжал смотреть на Храм. Но теплее на душе не стало. Только тошно как-то.
Я достал зубами сигарету, наклонился к зажигалке. Потом переложил зажигалку в левую руку, правой перекрестился.
Вздохнул.
Димка, вот спрашивал ты, почему тяжело вот здесь, внутри. Хочется душе ввысь подняться, хочется землю обнять, приласкать, пожалеть, благодарными слезами залиться за то, что терпит нас, любит, несмотря ни на что. А не выходит, не дают грехи, не пускают в небо...
Прав ты был.
Храм стоял на берегу, отражая белизной стен свет от направленных на него фонарей. Я покачал головой - Монастырский остров большой, но почти не освещен, только служебный свет вырывает из власти мрака аттракционы неподалеку. То ли руки не доходят, то ли до мозгов у некоторых деятелей, отвечающих за обустройство города, не доходит, что в своем нынешнем состоянии остров по ночам - рай для темных дел. Хорошо хоть ночью людей почти нет. Около Храма, разве что.
Как-то странно - "рай" и "для темных дел"...
Да ну и Бог с ним. С ними. Пусть хоть Храмом будет освещен.
И освящен.
Я отвернулся и пошел к аттракционам. Остановился на секунду.
И наконец-то подкурил сигарету.
*
Снег перестал ломать комедию и наконец прекратился. Середина февраля, а мне почему-то совсем не холодно, как будто хилая лампочка, что висит над качелей, согревает меня. А я добиваю предпоследнюю сигарету и ворошу ногой песок, вяло раскачиваясь. Песчинки не капают, они замерзшими отчужденными щепотками холода отстраняются друг от друга.
Зачем звал? - наконец спрашиваю я у острова грустной улыбкой.
Налетел порыв ветра, бросил мне несколько песчинок в лицо и едва не вырвал из зубов сигарету. Но холодно мне от этого не стало.
Ни холодно, ни жарко.
В круг света впрыгнула ворона, вспорхнула и подлетела поближе ко мне, наклоняя голову и удивленно разглядывая меня одним глазом.
- Чего не спится? - спросил я у вороны. - Я прекрасно знаю, что вороны по ночам не летают, где вздумается, а спят. Так что не надо тут.
Ворона продолжала удивляться и глядеть на меня.
- Ну что тебе? - по сути, мне было совершенно побоку, что ей нужно.
Пришел я вот. А зачем пришел и к кому - и сам не знаю.
Я выбросил окурок прочь из света, и алый огонек решительно и обреченно, как брошенный при отступлении отряд, зажегся в темноте вокруг качели, выбросив при падении на асфальт несколько тут же погасших искр.
Ворона каркнула, прошлась взад-вперед.
- Согласен, - подтвердил я, сделав вид, что все понял. - И что теперь?
Осанна, - сказала ворона.
И улетела.
- Лети уже... Осанна... - беззлобно передразнил я ворону.
Наверное, я сошел с ума. Что ж, и это тоже было вполне прогнозируемо. Хорошо хоть не буйный, никто не заметит, не закроет туда, откуда и нормальные люди психами выходят.
Под ногой зашуршал песок. Словно какая-то невидимая рука окутывала мои ботинки одеялом неожиданно теплых песчинок. А, вспомнил я, ведь уже семнадцатое число. А значит, мне уже тридцать. С днем рождения, Серый. Даже не знаю, чего себе и пожелать...
Песок обиженно отступил, разом замерз, как и полагается зимой.
Начал замерзать и я.
Подул несколько раз на свои руки, прекрасно понимая, что пытаться отогреть их этим бесполезно. Взял бы термос с кофе из дому, так нет - побежал сломя голову сюда, а зачем?
Зачем ты звал меня? - повторил я вопрос. Ну ответь же.
Замерзну здесь к утру, что - легче тебе от этого станет? Жертв тебе не хватает? А помнишь, как Димка песок твой сыпал мне - мне! - на панаму? А как он замок на твоем песке строил? А как хрустели под колесами мотоцикла Димкины ребра, помнишь?
Или так много времени прошло, что уже и забыл?
Время - талый песок сквозь пальцы ребенка. Так что никак ты не мог забыть.
Или ты не можешь простить, что доля твоего песка - теперь навеки моя?
Зачем звал?
Я заплакал.
Мимо, осветив на мгновение мир вокруг фарами, с шумом пронеслась та самая "девятка", что въехала передо мной. И я на секунду встретился взглядом с вороной, стоявшей за кругом света от лампочки и все также пристально и удивленно смотревшей на меня одним глазом.
Я почему-то сразу успокоился.
- Иди сюда, пернатая, - негромко позвал я ворону. - Не трону, не бойся.
Ничего не произошло.
Глупо было ожидать, что ворона отзовется и подлетит ко мне. Да и зачем она мне здесь? Пусть каждый будет на своем месте.
Я прислонился лбом к крашеной трубе качели. Интересно, почему мне не хочется спать?
С этой мыслью я заснул.
*
Он крест не увидел.
Заплакал.
Потом потушил сигарету.
Тогда, за разделочным шкафом,
Он, старую ночь не увидев,
Заплакал.
Ведь нет меня больше.
И сталь зазвучала губами,
Слова, что под самое сердце
Ныряли стальными хвостами
И резали сердце на части.
А сердце не ведало страха,
И боль позабыло навеки...
*
Пока вдруг не вспыхнули реки.
И он потушил сигарету.
И крест не увидел.
Заплакал.
Аарон К. Макдауэлл,
Днепропетровск, Украина
Потому что во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь." Еккл. 1:18
Автор не гений. Но он очень старается :P
Дорогие читатели! Не скупитесь на ваши отзывы,
замечания, рецензии, пожелания авторам. И не забудьте дать
оценку произведению, которое вы прочитали - это помогает авторам
совершенствовать свои творческие способности
Давно не читала столь качественной прозы. Особенно удивительно встретить её на этом сайте :)
Непременно буду читать Вас.
Я еле сдерживала слёзы.
Вы обладаете редким даром, минуя сознание (разум), напрямую затрагивать струны духа.
"Время - талый песок сквозь пальцы ребенка". Разве можно сказать лучше, особенно в контексте рассказа?
На моих часах половина третьего ночи, но хочется читать и читать...
У меня чувство, как будто разламывала множество моллюсков, отчаявшись найти жемчуг, и вдруг, совершенно неожиданно - вот ОНА!
Я знаю - продолжение не разочарует, ибо видно птицу по полёту :)
Как прочитаю - отпишусь по существу Вашей повести.
Спасибо.
Комментарий автора: Большое спасибо Вам :)
Очень надеюсь, что продолжение Вас не разочарует.
Буду ждать.
Последний язычник или апостол Евреев/1-4 гл - Светлана Капинос Лев Толстой как-то написал, что в "Войне и мире" любит "мысль народную", в "Анне Карениной" - "мысль семейную".
Подражая классику, скажу, что люблю в этом произведении "мысль Еврейскую".
Пасторы в ошейнике дьявола - Николай Погребняк В книге рассказывается о том, с какой целью Западные религиозные организации тратят сотни тысяч долларов на создание своих реабилитационных центров для наркоманов на базе российских протестантских церквей, и о пасторах, ради их денег ставших \"Иванами, родства не помнящими\".